January 8th, 2014

Наталья Гутман

Наталья Гутман – народная артистка России, ученица Г. С. Козолуповой и  М. Л. Ростроповича, лауреат многочисленных престижных конкурсов, профессор Московской консерватории им. П.И.Чайковского (факультет исторического и современного исполнительского искусства) – принадлежит к крупнейшим исполнителям виолончельной классики и современной музыки.



– Наталья Григорьевна, вам повезло родиться в музыкальной семье, где вы с детства вращались в избранном кругу музыкантов. Мама, Мира Яковлевна Гутман, – профессиональная пианистка, окончившая Московскую консерваторию в классе Г. Г. Нейгауза; отец, Альфред Анисимович Берлин, – химик по образованию, прекрасно игравший на фортепиано; отчим, Роман Ефимович Сапожников, – виолончелист, автор популярного учебника «Школа игры на виолончели»; дедушка, Анисим Александрович Берлин, – скрипач, ученик Леопольда Ауэра, концертмейстер Государственного академического симфонического оркестра под управлением Евгения Светланова. Расскажите, пожалуйста, кто из ближайших родственников и в какой степени повлиял на ваше становление как музыканта.

– Не могу сказать, что с детства вращалась в избранном музыкальном кругу. Действительно, моя мама – пианистка, но послевоенная жизнь была настолько тяжелой, что маме приходилось считать каждую копейку, зарабатывая преподаванием в музыкальной школе и частными уроками. Мы жили в коммуналке на семь семей, так что ни о какой музыкальной богеме говорить нельзя. В детстве я и мой брат были предоставлены в основном сами себе. Правда, несмотря на свою занятость, мама замечательно сама играла, и мы с братом любили ее слушать. Так я выучила мамин репертуар, а впоследствии мы с ней какое-то время гастролировали. В общем, особую любовь к фортепианной музыке я питаю с детства. Тем не менее на концерты начала ходить лишь с 14 лет, а до 18 у меня даже проигрывателя не было. Да и фортепиано в нашем доме появилось не сразу. Помню, как мама, заметив мои музыкальные способности, хлопотала в музыкальной школе им. Гнесиных, чтобы ей бесплатно выдали на прокат пианино.
– А как в вашей жизни появилась виолончель?

– Виолончелистом был мой отчим. Это именно он принес в дом маленькую восьмушку и шутки ради дал мне попробовать. Эта шутка растянулась на всю мою жизнь!
– Кроме того, насколько я знаю, огромное влияние оказал на вас дедушка по отцовской линии, выдающийся скрипач Анисим Александрович Берлин…

– Несомненно! Анисим Берлин закончил Петербургскую консерваторию, учился у Леопольда Ауэра, был первой скрипкой в струнном квартете графа Шереметева, а затем долгое время был концертмейстером в Госоркестре. У него занимались не только скрипачи, но и музыканты разных специальностей, даже дирижеры. Все его знали, пожалуй, кроме меня. К сожалению, семейные обстоятельства сложились так, что я познакомилась со своим дедом в 14-летнем возрасте, а спустя четыре года его не стало. Но за этот короткий период он успел вложить в меня очень много. Дедушка был просто гениальный педагог, я перед ним преклонялась! Мы занимались с ним два раза в неделю. Он начал с самых азов, несмотря на то, что я уже играла легко и быстро, правда, при этом ничего не понимая в музыке. Во время занятий с дедушкой мне аккомпанировала мама, а брат сидел рядом и слушал всё от начала до конца. Это было настолько увлекательно, что вся семья с нетерпением ждала очередного занятия. Можно считать, что с этих уроков началось мое настоящее образование, и в этом смысле мне, конечно, безумно повезло. Интересно, что во время нашей последней встречи со Святославом Рихтером на Николиной Горе (дачный поселок под Москвой. – Прим. авт.), он, погруженный в воспоминания, вдруг заметил: «Наташа, я всё думаю, какой же всё-таки ваш дедушка был замечательный музыкант!»

– Раз уж речь зашла о Рихтере… Вы как-то заметили, что считаете себя его ученицей. Вам выпало счастье не только с ранних лет регулярно слушать его непревзойденное концертное исполнение, но и впоследствии играть с ним в трио. В чем, на ваш взгляд, заключался феномен его творческой личности?
– Невозможно в двух словах охарактеризовать его гениальность!.. Ну, во-первых, мое преклонение перед ним, начавшееся с 14 лет, было просто безгранично. Я никогда не смела надеяться, что смогу познакомиться с ним, не говоря уже о совместной игре. Мне всегда казалось, что он не пианист, а целая вселенная – это и музыка, и театр, и литература, и какие-то живые ассоциации. Святослав Теофилович обладал почти магическим даром внушения: под его влиянием воображение само рисовало какие-то картины. Впоследствии, играя с маэстро, мы с моим мужем Олегом Каганом проверяли это свойство его таланта. На самом деле, Рихтеру удавалось передавать музыкой определенный изобразительный ряд. Он являл собой синтез искусств, а рояль служил для него лишь выразительным средством.

Помимо этого, у него была просто феноменальная память, причем не просто формальная, а ассоциативная: он мог помнить целые фразы из книг и кинофильмов, сохранил отчетливые воспоминания с раннего детства. Рихтер был не только гениальным музыкантом, но и поразительно одаренным художником и режиссером. Театр увлекал его, пожалуй, не меньше, чем музыка. Он знал все театральные постановки, держал в голове готовые сценические решения. Ему всё же удалось поставить две оперы в рамках организованного им фестиваля «Декабрьские вечера»: «Альберт Херринг» и «Поворот винта» Б. Бриттена. Великий оперный режиссер Борис Покровский был в восторге от режиссерского таланта Святослава Теофиловича и дал лишь несколько советов. Очень жаль, что не сохранились записи этих спектаклей.
– Насколько я помню, Рихтер пробовал себя и в дирижировании.

– Да, он дирижировал симфоническим оркестром один-единственный раз, после чего сразу признал, что для этого ему не хватает директивности. Будучи по натуре человеком мягким и тактичным, он, пожалуй, сам страдал от своей излишней скромности. Не умел, да и не хотел стучать по столу кулаком. Обладая светлейшей аурой и щедрой душой, он всегда спешил поделиться своими знаниями, не таил их в себе. Ценил юмор, сам удивлял знакомых шарадами и неожиданными идеями, любил устраивать праздники, карнавалы… Это был человек мощнейшей природной силы! Словно солнце, заполнял собой всё пространство. Святослав Рихтер был не просто пианист, а титан эпохи Возрождения! Именно это и отличает его от иных выдающихся пианистов и делает столь неповторимым. Мне даже не верится, что его уже нет среди нас, а жизнь продолжается. И до боли обидно, что так мало изучают его личность и творческое наследие.

– От одного мэтра перейдем к другому. Вашим наставником в аспирантуре при Московской консерватории был Мстислав Ростропович. Какую роль он сыграл в вашей творческой карьере? Согласны ли вы, что с его уходом завершилась целая эра в истории виолончельного искусства?
– Точно так же, как со смертью Рихтера завершилась эпоха в фортепианном искусстве. Да, ХХ век был освещен этими двумя гениями! При всех отличиях их можно сопоставить по масштабу. Рихтер ставил во главу угла искусство, сознательно абстрагируясь от политики и прочих сугубо практических реалий. При этом, судя по его точнейшим замечаниям, он прекрасно во всём разбирался. Ростропович тоже прежде всего был гениальным музыкантом, но при этом не оставался равнодушным ко всем проявлениям общественной жизни и активно в ней участвовал. Он успел сделать так много, словно прожил не одну, а несколько жизней. Мы, все, кто знали и понимали его, болезненно чувствуем его отсутствие.
Вы спросили про влияние Мстислава Леопольдовича. Безусловно, оно продолжается и по сей день, особенно когда я исполняю произведения из его репертуара или посвященные ему. Его игра и его рыцарское отношение к музыке всегда служат для меня внутренним эталоном.

– Если не ошибаюсь, в 1990 г. вы организовали фестиваль Олега Кагана в г. Кройте в Баварии, а спустя десять лет, в 2000 г., фестиваль «Посвящение Олегу Кагану» в Москве. Какое место в вашей жизни занимают эти «детища» и в чем заключается специфика немецкого и российского фестивалей?
– Начну с того, что их объединяет. Во-первых, конечно, это наши с Олегом друзья – известные музыканты, выступающие в программах фестивалей буквально за символическую плату во имя его памяти. Оба фестиваля посвящены Олегу Кагану, который был не только моим мужем и самым близким человеком, но и, как считают многие, и я в том числе, феноменально одаренным скрипачом. К сожалению, его не успели по достоинству оценить при жизни, ведь он умер на пике своей карьеры (Олег Моисеевич Каган умер в 1990 г. в возрасте 43 лет в Мюнхене. – Прим. авт.).

Мне удалось собрать архив концертных записей Олега. Из этого материала на небольшой звукозаписывающей фирме «Live classics» выпущены уже 35 альбомов. Благодаря этому многие сейчас открыли для себя его творчество. Наши друзья, принимавшие участие в кройтском и московском фестивалях, среди которых С. Рихтер, М. Ростропович, М. Аргерих, Э. Вирсаладзе, А. Любимов, Э. Бруннер, Ю. Башмет, В. Третьяков, В. Лобанов, Д. Башкиров, высоко ценили Олега как музыканта и человека. Так что можно сказать, что эти фестивали вызваны к жизни дружбой и желанием сохранить память о нем. Кроме того, общие трудности – это, как всегда, финансы. Хотя в Кройте сейчас уже немного легче, ведь там существует специальный фонд имени Олега Кагана и оргкомитет фестиваля. В Москве сложнее, несмотря на поддержку филармонии и Фонда Святослава Рихтера. Нам не хватает спонсоров, так что последние два года приходится включать все фестивальные концерты в абонементы, чтобы залы заполнялись.

Первый московский фестиваль был организован спонтанно, я буквально за два месяца до назначенной даты обзвонила друзей, и к моей великой радости они все смогли приехать, так что четыре фестивальных дня получились насыщенными, а залы просто ломились от зрителей. Это очень помогло пробудить интерес молодого поколения, не заставшего Олега при жизни, к его творчеству. Так что, пока у меня есть силы, хочу больше времени и энергии отдавать организации этих фестивалей.
– Мы искренне желаем вам в этом удачи. Хотелось бы узнать, как давно вы в Германии и с каких пор живете на две страны? Вы довольно долгое время преподавали в Высшей школе музыки Штутгарта. Почему прекратили свою педагогическую деятельность?

– Если честно, сейчас я уже не столь часто бываю в Германии. А вообще, мы оказались здесь вынужденно. В последний год жизни Олега, с 1989 по 1990-й г., ему предложили пройти химиотерапию в мюнхенской клинике, где его прооперировали. Так мы переехали всей семьей в Мюнхен, а после смерти Олега некоторое время жили в Любеке, где моя дочь училась у Захара Брона. Потом я долго металась между Мюнхеном и Москвой, но, в конечном итоге, поняла, что мое место в Москве, связи с которой я никогда не разрывала. Всё же человек привязан к тому месту, где прошло его детство. Кроме того, мне стало сложно совмещать преподавание в Московской консерватории с работой в Штутгарте, где я преподавала на протяжении 12 лет до достижения пенсионного возраста.

– С тех пор, насколько мне известно, вы больше не занимаетесь преподаванием в Германии?
– Нет. В настоящее время я четыре раза в год провожу мастер-класс в Италии, в частной музыкальной школе небольшого городка близ Флоренции. Они набирают постоянный курс на весь год, приезжают талантливые ребята, у которых есть свои педагоги. Меня это вполне устраивает, так как я спокойна, что они не брошены в длительных перерывах между нашими занятиями.
– Как вы в целом оцениваете музыкальное образование на Западе по сравнению с системой, сложившейся в бывшем СССР? В чем видите плюсы и минусы?

– Могу сказать лишь то, что советская система раннего музыкального образования уникальна. Здесь, в Германии, пожалуй, нет аналогов нашим музыкальным одиннадцатилеткам, где дети с ранних лет погружались в музыкальную среду. На Западе выбор специальности осуществляется гораздо позднее, после окончании гимназии, в возрасте 18–19 лет, когда этап закладки фундамента у музыканта уже давно упущен. Что касается студенческого музыкального образования в Германии, не берусь судить, ведь я никогда напрямую с ним не сталкивалась. В Штутгарте я занималась исключительно с аспирантами, поскольку из-за частого отсутствия не могла уделить должного времени студентам. Мне кажется, что на Западе явно вырос средний уровень струнников, в первую очередь благодаря русским преподавателям. Куда ни глянь, – сплошная русская школа, и в Германии эта тенденция особенно очевидна.

– Наверняка вам не раз приходилось слышать, что манеру исполнения русских музыкантов зачастую считают на Западе чересчур эмоциональной. Как вы думаете, насколько объективно подобное суждение?
– Я полагаю, сейчас уже так не говорят. Более того, западные исполнители сами стали эмоциональнее. Ведь владение инструментом высвобождает много энергии, так что, если есть хорошая школа, можно многое продемонстрировать. Но, конечно, невозможно наделить человека талантом, если он от природы его лишен.

– В вашем репертуаре находит отражение вся история виолончельной музыки – от Баха до сочинений современных авторов (Наталье Гутман посвящали свои произведения Альфред Шнитке, Эдисон Денисов и Софья Губайдулина. – Прим. авт.). Какой виолончельный концерт ныне живущих композиторов вы бы хотели включить в свой репертуар?
– Тогда уж правильнее будет определять, начиная от Вивальди. А современных композиторов, чьи произведения я хотела бы исполнить, не так уж много. Могу признаться, что давно собираюсь выучить один из виолончельных концертов Губайдулиной. Надеюсь, что у меня хватит сил осуществить этот замысел.

– Перефразируя известную фразу, можно сказать, что не инструмент делает музыканта, а музыкант – свой инструмент. На ваш взгляд, играет ли хороший инструмент в руках у поистине одаренного музыканта решающую роль?
– Безусловно, хороший инструмент много значит. Я долгое время играла на своей виолончели, происхождение которой мне до сих пор доподлинно не известно. У нее очень приятный звук и свой особый голос. Несколько лет назад я стала играть на другом инструменте, переданном мне в долгосрочное пользование обществом Страдивари. Это Гварнери дель Джезу начала ХVIII в. – единственная в мире признанная виолончель знаменитого скрипичного мастера. В отличие от моей прежней виолончели новая требует меньше физических затрат, а реакция зала намного ощутимее, просто потому, что лучше слышно. Ведь красиво сыграть можно и на плохом инструменте, но в зале звук раccеется и не дойдет до аудитории. Так что в этом смысле качество инструмента имеет огромное значение.

– Справедливо считается, что сольное исполнение сложнее, чем оркестровое. У вас за плечами опыт оркестровой игры в оркестре под управлением Клаудио Аббадо на базе Люцернского фестиваля. Как вы думаете, чему бы мог поучиться солист у оркестранта?
– В самом деле, я уже на протяжении пяти лет играю в составе этого оркестра и счастлива, что таким образом могу приобщиться к музыке, которую иначе не имела бы возможности исполнить на виолончели. Это Брукнер, Малер, Вагнер и другие. Игра в оркестре – особая область, весьма непростая, ведь нужно одновременно следить за своей группой, за всем оркестром и за руками дирижера. Я сидела не за первым пультом, а была помощником концертмейстера. Первое время довольно тяжело приспосабливалась, искала правильную, сбалансированную долю эмоциональности. Если смотрела в ноты, то отставала на полтакта, а если на дирижера – играла слишком громко. Поэтому матерые оркестровые волки, сидевшие со мной рядом, вызывали у меня настоящее восхищение!

– На ваш взгляд, закономерно ли то, что все трое ваших детей получили музыкальное образование и стали профессиональными скрипачами (сын Святослав Мороз – скрипач; сын Александр Каган – скрипач, студент консерватории; дочь Мария Каган – скрипачка, работает в оркестре в Португалии. – Прим. авт.). Это был их самостоятельный, осознанный выбор или решение родителей?

– В каком-то смысле, я думаю, это закономерно. Во-первых, они проявляли музыкальные способности с раннего детства. А во-вторых, в семьях музыкантов зачастую дети выбирают эту профессию по инерции. Все трое скрипачи, несмотря на то, что у них абсолютно разные характеры. Но все очень музыкальные.
– Какие ощущения доставляют вам совместные выступления с детьми?

– Я люблю с ними играть, хотя это и стоит мне нервов, так как за них я волнуюсь больше, чем за себя. В основном играю довольно много камерной музыки со старшим сыном. Пожалуй, хотелось бы больше выступать с детьми, иногда даже возникают мысли организовать свой семейный ансамбль.
– Поскольку наше интервью предназначено для читателей «Еврейской газеты», не могу не задать вопрос о ваших корнях, ведь вы родились и выросли в еврейской семье.

– К сожалению, я не очень много знаю о своих корнях, хотя эта тема меня волнует. Мои бабушка с дедушкой по материнской линии родом с Урала – из Перми и Свердловска. В 1937 г. дедушку репрессировали, так что я его никогда не видела. Бабушку сослали в лагерь, а по прошествии шести лет выпустили, запретив селиться ближе чем за сто километров от Москвы. Маленькой девочкой я всё время бредила дедушкой и уже тогда для себя решила, что сохраню его фамилию. У них с бабушкой было пять дочерей, и дед очень переживал, что, когда они выйдут замуж, наша фамилия исчезнет. Что касается отцовской линии, бабушка была польской еврейкой, а дедушка – Анисим Берлин, о котором мы с вами уже говорили, – жил с семьей в небольшом местечке Днепропетровской, тогда еще Екатеринославской, области.

Они все были очень музыкальными, играли в квартетах и секстетах. И когда однажды в Екатеринослав в поисках юных дарований приехал Леопольд Ауэр, ему порекомендовали послушать Анисима Берлина, после чего он тотчас пригласил талантливого юношу в свой класс в Петербурге. Бабушка, кстати, училась у самого Йозефа Йоахима в Берлине, а впоследствии у Ауэра, в классе которого они с дедушкой и познакомились. Такова известная мне родословная моей семьи.
– А каково ваше отношение к еврейству? Интересуетесь ли вы еврейской историей, традицией, культурой и религией?

– Всё это меня очень интересует, хотя мне еще многое предстоит узнать. Тем не менее ощущаю глубокую причастность ко всему, что происходило и происходит с этим народом. Как раз недавно я побывала в Иерусалиме и огромное удовольствие получила от совместного выступления с замечательным оркестром Jerusalem Camerata, в составе которого почти все музыканты – русские. Руководитель ансамбля Авнер Бирон – интереснейший музыкант. Вообще, я многократно гастролировала в Израиле с разными оркестрами и всегда с особо трепетным чувством играю перед местной публикой. Когда выхожу на сцену и смотрю в зал, ощущение, что нахожусь дома, настолько знакомыми кажутся лица. Любопытно, что здесь мы видим в основном тревожные вести из Израиля, а находясь там, я, например, поразительно спокойна: не чувствуется опасность, а скорее, наоборот, некая защищенность. Мне бы хотелось чаще бывать в Израиле!

Беседовали Ирина и Леонид ГУРВИЧ

Источник: http://www.evreyskaya.de/archive/artikel_845.html

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Чем вам запомнился?..

Клео де Мерод

Автор - Dmitry_Shvarts. Это цитата этого сообщения
Красавица с портрета Больдини

Boldini_Cleo_de_Merode

Практически каждый женский портрет, написанный Джованни Больдини – портрет женщины интересной судьбы, оставившей в культуре значительный след. Он писал Сару Бернар, Марту Бибеску, буквально недавно найден портрет Марты де Флориан; и многих других ярких женщин.

И он создал портрет Клео де Мерод. О яркой судьбе этой танцовщицы хочется рассказать и показать, тем более, что сохранились великолепные фотографии.
Collapse )</div>

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Зима в Америке

Автор - Оксана_Лютова. Это цитата этого сообщения
Зима в Америке: пейзажи замерзающего континента


Зимний пейзаж

Рекордно холодная зима в Америке – это не только повод для американцев купить одежду потеплее и научиться у русских греться самогоном. Аномальный холод, как оказалось, послужил поводом для многих фотографов создать новые шедевры, где реки в кадре скованы льдом, а здания покрыты инеем. Что из всего этого получилось можно увидеть в нашем обзоре.Collapse )