October 7th, 2010

Нина Ричи

Как красиво звучит ее имя – Нина Риччи. А ведь она была дочерью сапожника и называли ее совсем иначе – Мари Адэланд Ньели. Ее отец всегда мечтал разбогатеть. Вот он и ринулся в Монте- Карло, прихватив свою семью, в надежде, что светские дамы завалят его своими заказами. К несчастью, он очень скоро умер.

Его жена буквально осталась без копейки в кармане. А юная Мари отправилась учиться на швею, чтобы зарабатывать деньги. Боже, как долго тянулся день у Мари. Она ходила в ученицах, как и другие ее подруги. Они бегали, выполняя мелкие поручения модисток, иногда пришивали пуговицы к готовым изделиям, занимались глажкой белья… и мечтали.



Почти каждая из девушек мечтала «пробиться» в мир моды. Вся семья – мать, Мари и ее сестра учились угождать привередливым модницам, осваивая не только крой и шитье, но и увлеченно создавая шляпки. То, что делала Мари, удивляло всех. Она просто очаровала дам своей буйной фантазией. Любой кусок материи в ее руках становился новым образом, новым костюмом, платьем, юбкой, блузкой, подчеркивая все очертания фигуры женщины.

Только в 18 лет Мари становится первой и самой перспективной швеей в цехе. Она уже пробует рисовать эскизы платьев, раздаривая их направо и налево. Жизнь ей казалось такой долгой и счастливой, она надеялась все еще успеть. Ее краткий брак с Луи Риччи, который ухаживал за ней почти год, преподнося ей цветы ( он был цветочник), так мгновенно пролетел, что девушка почти не заметила. После замужества у нее остался от Луи сын Роберт и фамилия мужа Риччи. Так родилась пока мало кому известная модистка Нина Риччи.

Путь наверх для Риччи был непрост. Она все время упрямо двигалась по вертикали. Она, как и Коко Шанель, имела свой стиль кроя. Она изящно выполняла заказ прямо на манекенщице, щуря свои красивые глаза. В 20-х годах прошлого столетия эта неугомонная женщина приходит в Дом моделей «Раффин», чтобы начать одевать тех, кто так стремился удивлять мир новыми моделями. Ей нелегко. Она никогда не была красавицей, но всегда умела очаровать. Ее заказчицы были от Нины Риччи без ума.

Она шьет костюмы, платья, пиджаки, угадывая желания буржуа. Этот путь, по которому она шла, согнал многих девушек в могилу от непосильной работы, другие, выйдя замуж, навсегда распрощались с шитьем… А она шла. И скоро стала совладелицей Дома моды. Парижские Дома мод стремились посмотреть на коллекции итальянки Нины Риччи, и она доставляла всем это удовольствие, мечтая разбогатеть и самой владеть Домом моды. Она все еще мечтала, как и прежде… Ночами она терзала подушку, стояла у окна или что-то рисовала в свой блокнот. Она была поистине одержима своей работой. Когда «Раффин» разорился, Нина Риччи поняла, что ей предстоит все начать заново. И она была к этому готова. Воевать с трудностями она умела.

Как вспоминает ее сын Роберт, мама в свои 49 лет ездила на белом кадиллаке , а на шее носила нитку белого жемчуга. Кое-какие деньги у нее были. Она была готова даже уйти на покой. Она не была тщеславна, и не грезила о несметном богатстве. Но сын Роберт убедил мать, что она просто обязана открыть свой Дом моды. С ее талантом нельзя сидеть дома и смотреть в окно, надо работать. Нина, начавшая свой трудовой путь в 12 лет, снова решила по совету сына идти вперед.

В 1932 году она открывает свой салон мод. К ней устремляются лучшие модистки Парижа, самые богатые заказчицы. Она начинает сотрудничать с домами моды 130 стран. Ее модели разлетаются по всему свету, как «жареные пирожки». Успех ее заключался в том, что она не только добивалась совершенства в своей работе, но и продавала свои изделия лишь по умеренным ценам. В ней жила все еще та, маленькая девочка, которую мама учила шить. Роберт, мечтая доставить матери удовольствие, пригласил к себе лучших парфюмеров. Он мечтал о духах Нины Риччи. Они бы хорошо дополнили туалет светских львиц.

Спустя 14 лет после того, как Нина Риччи стала иметь собственное дело, появился первый флакон духов ее фирмы. Роберт понимал, что избрал правильный путь. И очень скоро их духи «пересекли» границы Франции. Со временем появятся ароматы для мужчин и… откроется косметическая линия. Великой итальянки, сумевшей подняться до самых вершин моды, Нины Риччи не стало 30. 11. 1970 года. Ей было 87 лет. Такова простая история дочери сапожника, ставшей знаменитой на весь мир…

Автор: olgakon
Источник: http://www.myjulia.ru/article/284083/

Нехама Лифшиц

О многих эпизодах этой биографии можно сказать: «Произошло чудо». Чудом семья Нехамы Лифшиц успела в начале войны эвакуироваться из Каунаса в Узбекистан. Чудом Нехама сумела репатриироваться в Израиль — тогда, когда ворота СССР были еще наглухо закрыты. Чудом стал пробудившийся интерес к идишу и всему еврейскому у тысяч, если не миллионов слушателей в бывшем СССР, Израиле и других странах, где гастролировала певица. Журналистка Шуламит Шалит пишет: «Она пела еврейские песни не так, как их поют многие другие, выучившие слова, — она пела их, как человек, который впитал еврейскую речь с молоком матери, с первым звуком, услышанным еще в колыбели. Сегодня такой идиш на сцене — большая редкость».

Родилась Нехама в 1927 году в Ковно (Каунасе) в семье еврейского учителя и детского врача Юдла (Ие.уды-Цви) Лифшица, работавшего директором городской ивритской школы «Тарбут». Дома говорили на идиш. Отец всю жизнь, даже став врачом, играл на скрипке... И у Нехамы была скрипочка. Под ее звуки семейство во главе с мамой Басей пело песни на идише и иврите. Первый подарок отца матери — огромный ящик с книгами, среди них были еврейские классики (Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Бялик в переводе Жаботинского, Грец, Дубнов) и ТАНАХ. Но были также Шиллер и Шекспир, Гейне и Гете, Толстой и Достоевский, Тургенев и Гоголь. Нехама на всю жизнь запомнила, что ее тетя продырявила «Тараса Бульбу» во всех местах, где было слово «жид». Петь Нехамеле начала раньше, чем говорить, но мечтала, когда вырастет, играть на скрипке, как Яша Хейфец или Миша Эльман...



В эвакуации Нехама выучила узбекский, пела, плясала, научилась двигать шейными позвонками (это было важно — тоже часть культуры, как в ином месте умение пользоваться вилкой и ножом). Верхом на лошади, как ее отец к больным, разъезжала она по колхозам, собирая комсомольские взносы. Работала воспитательницей в детском доме и библиотекарем. В 1943 г. впервые оказалась на профессиональной сцене в Намангане. Беженец из Польши, зубной врач Давид Нахимсон приходил к ним домой, и они устраивали концерт: Давид играл на скрипке, отец — на балалайке, мать — на ударных, то есть на кастрюльных крышках, сестра Фейгеле — на расческе, а Нехама пела...

В 18 лет, в 1945-м, Нехама впервые столкнулась с антисемитизмом. Комиссаров, второй секретарь горкома партии, заорал ей в лицо: «Знаю я вашу породу, ты у меня сгниешь в тюрьме, а в Литву не уедешь». Вызов из литовского Министерства здраво-охранения на имя доктора Лифшица пролежал в МВД Узбекистана ровно год! Нехаме помогло знание узбекского языка и... дерзость. Ее часто спасала дерзость: «или пан — или пропал». Добилась, отдали вызов.

На привокзальной площади в Каунасе их встречал чужой человек. Оставшись в живых, этот одинокий еврей приходил встречать поезда — других живых евреев... По крупинкам, по капелькам набиралась кровавая чаша — где, кто и как был замучен, расстрелян, сожжен. Все родные, все учителя, все друзья. На Аллее свободы (тогда это уже был проспект Сталина), где когда-то собиралась еврейская молодежь, — ни одного знакомого лица...

В 1946 г. Нехама поступила в Вильнюсскую консерваторию. Педагог Н.М. Карнович-Воротникова воспитала свою ученицу в традициях петербургской музыкальной школы, где исполнительский блеск сочетался с глубинным проникновением в образ.
В 1951 году Нехама Лифшиц дала свой первый сольный концерт. Миниатюрная женщина с удивительно мягким и нежным голосом вывела на сцену персонажей, от которых зритель был насильственно оторван в течение десятилетий — еврейскую мать, старого ребе, свадебного весельчака-бадхена и синагогального служку-шамеса, ночного сторожа и бедного портного, еврея-партизана и «халуца», возрождающего землю предков. И вся эта пестрая толпа слилась в ее концертах в один яркий многоликий образ еврейского народа. Специально для нее писали талантливые композиторы и поэты — Шмуэль Сендерей, Лев Пульвер, Лев Коган... Нехама разыскивала, собирала редкие публикации еврейских поэтов. Она стала первой в СССР исполнительницей, включившей в свой репертуар песни на иврите.

Февраль 1958 года. В Москве проходит Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Конферансье объявляет: «Нехама Лифшицайте, Литовская филармония. Народная песня “Больной портной”». Председатель жюри Леонид Утесов ошеломлен: звучит его родной язык! Вердикт жюри: первая премия! Так началась феноменальная карьера Нехамы Лифшиц в еврейской песне.

Впрочем, в советской прессе отзывов было немного. Директор консерватории сказал Нехаме: «Для Москвы твое имя не подходит — ни имя Нехама, ни фамилия Лифшиц, даже если к нему добавлено литовское окончание “айте”»... А для еврейского мира ее имя было более чем понятно: Нехама — утешение. Замечательный певец Михаил Александрович, побывав на концерте Нехамы, посоветовал ей уйти из концертной бригады: «У тебя особенный голос, и к тебе пришел твой шанс — не упусти его, тебе нужно сделать сольный репертуар». Ее популярность была фантастической! Аплодировали стоя. Сцена — вся целиком — была покрыта цветами.

«После победы на Всесоюзном конкурсе, — рассказывает Нехама израильскому журналисту Шломо Громану, — у меня появилась надежда, что вокруг меня что-то возникнет, что-то будет создано... Но после 15 концертов в Москве, в которых участвовали все лауреаты, мне быстро дали понять, что ничего не светит: езжай, мол, домой». Одиннадцать лет колесила Нехама по Советскому Союзу. И в районных клубах, и в Концертном зале им. П.И. Чайковского ее выступления проходили с аншлагами. Повсюду после концертов ее ждала толпа — посмотреть на «еврейского соловья» вблизи, перекинуться фразами на «маме лошн»... Поэт Сара Погреб вспоминает один из концертов в Днепропетровске: «Прошел слух, что приезжает певица, будет петь на идиш. Афиш не было. Захудалый клуб швейников. Зал человек на сто... Она меня поразила — она не только пела, она проявляла несгибаемое еврейское достоинство, несклоненность, уверенность в своей правоте. Она была насыщена национальным чувством. Какое мужество! Нехама была продолжением восстания в Варшавском гетто...»

Но если можно было как-то отменить выступление Нехамы, власти не отказывали себе в этом. Каждую программу прослушивали, требовали подстрочники всех текстов. «В Минске, — вспоминает Нехама Лифшиц, — вообще не давали выступать, и когда я пришла в ЦК, мне сказали, что “цыганам и евреям нет места в Минске”. Я спросила, как называется учреждение, где я нахожусь, мол, я-то думала, что это ЦК партии. В конце концов мне позволили выступить в белорусской столице, после чего в газете появилась рецензия, в которой говорилось, что “концерт был проникнут духом национализма”».

В «Колыбельной Бабьему Яру» Ривки Боярской на стихи Овсея Дриза Нехама выплакала свою давнюю боль по погибшим друзьям и родным:
Я повесила бы колыбельку
под притолоку
 И качала бы, качала
своего мальчика, своего Янкеле.
Но дом сгорел в пламени,
дом исчез в пламени пожара.
Как же мне качать
моего мальчика?..

После песни никто не аплодировал. Зал оцепенел. А потом кто-то закричал: «Что же вы, люди, встаньте!» Зал встал. И дали занавес... На следующий день Нехаму вызвали в ЦК. В те, доевтушенковские, годы власть всеми силами замалчивала трагедию Бабьего Яра. На месте гибели киевских евреев проектировали не то городскую свалку, не то стадион. На претензии Нехама дерзко отвечала, что все ее песни разрешены к исполнению, что она их поет всегда и всюду, а если есть какая-то проблема, так это у них, а не у нее. Дальнейшие концерты в Киеве были запрещены, а вскоре вышел приказ министра культуры, из-за которого Нехаме Лифшиц целый год не давали выступать. Допросы, обыски, постоянная слежка и угроза ареста — «не каждая певица удостаивалась такой чести», — пишет Шимон Черток в статье к 70-летию Нехамы.

«Я билась, как могла, но это была непробиваемая стена, — говорит Нехама. — Переломил ситуацию министр культуры Литвы. Он сказал мне: дескать, готовь программу, и мы послушаем, где там у тебя национализм. Я спела, и они дали заключение, что не нашли ничего достойного осуждения. Потрясающий был человек этот министр — литовец-подпольщик, коммунист, но если бы не он, меня как певицы больше не существовало бы».

Профессор Зелик Черфас, бывший рижанин, рассказывал: «Нехама выступала в Риге в черном платье, а на платье у нее был белый талес... Это было непередаваемое зрелище». На самом деле это был не талес, а длинный белый шарф с поперечными прозрачными полосками на обоих концах. На фоне черного платья он казался талесом... Это было маленькое чудо, к которому невозможно придраться. Цензура вычеркивала слова, меняла названия песен, но мимика, жест и вот такая мелочь, как прозрачный шарфик, — здесь цензура была бессильна. Она бросала в зал: «Шма Исраэль, .ашем Элокейну...» Ее спрашивали, на каком языке текст? Она невинно отвечала: на арамейском. Это звучало непонятно, но приемлемо.

Пожилые зрители, слышавшие до войны и других превосходных певцов, говорили, что Нехама — явление незаурядное. На молодых она действовала гипнотически: знайте, — говорила она, — нас убивали, но мы живы, мы начнем все сначала. После гастролей Нехамы во многих городах создавались еврейские театральные кружки, ансамбли народной песни, хоры, открывались ульпаны, тогда же появился и самиздат. Нехама стояла у истоков еврейского движения конца 1950-х и 60-х годов. Доктор Саша Бланк, давний и верный друг певицы, говорит: «Она сама не понимала высокого смысла своего творчества и своего влияния на судьбы людей, на еврейское движение в целом, на рост национального самосознания и энтузиазма...»

«Мы долго думали об отъезде в Израиль, — рассказывает певица. — Поначалу, конечно, даже мечтать об этом не могли. Но в 60-х годах появились отдельные случаи репатриации в рамках воссоединения семей. Вызов мы получили от моей тети. Документы подали еще до Шестидневной войны. В марте 1969 года разрешили выехать мне одной... Принимали меня... как царицу Савскую — вся страна бурлила. В аэропорту меня встречала Голда Меир. Такие концерты были! Все правительство приходило...»
Символично, что звание «Почетный гражданин Тель-Авива» было присвоено легендарной еврейской певице в День независимости Израиля. В интервью (1993 г.) израильскому журналисту Шломо Громану Нехама, руководившая в Тель-Авиве музыкальной студией, сказала: «Я занимаюсь с теми, кто хочет научиться петь на идише». Ученики у нее замечательные — новая звезда еврейской песни Светлана Кундыш, Рут Левин, Жанна Янковская, Гита-Ента Станик...

Источник: http://www.migdal.ru/times/66/5832/

А вот ещё одна публикация об этой замечательной еврейской женщине:

Талантливая исполнительница песен на идиш (ее называли «еврейский соловей») Нехама Лифшиц (Лифшицайте) родилась в Ковно (Каунасе), росла в семье, соблюдавшей еврейские традиции. Окончила ивритскую школу, которой в 1921–28 гг. руководил ее отец Иегуда Цви (1900–80), ставший затем врачом. В годы Второй мировой войны семья жила в Узбекистане, затем вернулась в Каунас. Нехама окончила Вильнюсскую консерваторию (1946–51) и с 1956 г. одной из первых в Советском Союзе после гонений 1949–52 гг. на еврейскую культуру стала выступать с концертами еврейской песни. Ее репертуар включал многие народные песни и произведения таких авторов, как М. Варшавский, А. Гольдфаден, З. Бардичевер, М. Гебиртиг, М. Гнесин, А. Крейн, М. Вайнберг, Л. Пульвер. Для нее писали песни Л. Ямпольский, Я. Розенфельд, Ривка Боярская, С. Сендерей, Г. Брук, Л. Бирнов, Л. Коган и другие.



Преодолевая препоны репертуарных и концертных учреждений, Лифшиц сумела превратить свои турне по многим городам Советского Союза в средство пропаганды еврейской культуры и пробуждения национального самосознания. Несмотря на недоброжелательное отношение официальных организаций к ее деятельности, Лифшиц в 1958 г. за артистизм и вокальное мастерство была удостоена премии первой степени на Всесоюзном конкурсе мастеров советской эстрады и получила разрешение на зарубежные гастроли (Франция, Бельгия, Австрия). Две пластинки (1960-61) с записями ее песен многократно тиражировались. В 1969 году Нехама Лифшиц репатриировалась с семьей в Израиль, где в том же году были выпущены две пластинки с записями ее выступлений в различных городах и поселениях, на радио и телевидении.

Большим успехом пользовались в 1969–72 гг. ее гастрольные концерты в Бельгии, Англии, Канаде, США, Бразилии, Венесуэле, Мексике, Австралии. С 1976 года Лифшиц (не прекращая концертной деятельности) заведовала историческим архивом музыкальной библиотеки при Тель-Авивском муниципалитете (окончила библиотечные курсы при университете Бар-Илан). В мае 2004 года ей было присвоено звание «Почетный гражданин Тель-Авива». В феврале 2006 года Нехама Лифшиц была избрана председателем Всемирного совета по культуре на идиш. Много лет она ведет мастер-класс, благодаря которому на еврейскую сцену вышло новое поколение сорока-, тридцати- и даже двадцатилетних людей.

Они выросли без мамэ-лошн, но наверстывают упущенное. На вопрос журналиста, что она может посоветовать молодым и среднего возраста людям, озабоченным судьбой идиша и еврейской культуры, Нехама Лифшицайте ответила: «Во-первых, обязательно надо говорить на идиш. Искать собеседников где угодно и практиковаться. Тем самым вы убиваете двух зайцев: не забываете язык сами и порождаете стимул для окружающих. Пусть хотя бы один человек из десяти, из ста захочет понять смысл вашей беседы и примется за изучение идиша. Во-вторых, не ругайтесь между собой. Это я обращаюсь не к отдельным личностям, а к организациям, ведающим идишем. Пусть все ваши силы и средства уходят не на мелочные разборки типа "кто тут главный идишист", а на дело. На дело возрождения нашего прекрасного еврейского языка».

Источник: http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&a...iew&id=2755

Оливия Уайлд

Дата рождения: 10 марта 1984
Место рождения: Нью-Йорк, США
Семейное положение: В 2003 году Оливия вышла замуж за итало-американца Тао Рисполи, занимающегося производством фильмов.
 


Особые приметы: мечтала стать актрисой с двух лет. Свою карьеру в кино она начала как помощница специалиста по подбору актёров.
 


Последние работы: И сотворил Бог человека (2009); Фикс (2008); Братья Донелли (сериал) (2007); Подстава (2007); Туристас (2006); Гениальные идеи (2006)
Наилучшее достижение: в 2007 году появилась в театральной постановке «Beauty on the Vine», где сыграла три различных персонажаОливия Уайлд родилась в Нью-Йорке. Ее мать - Лесли, продюсер и журналистка, а отец - Эндрю Кокберн, ирландский журналист. Оливия - внучка британского писателя и журналиста Клод Кокбёрн.С двухлетнего возраста Оливия мечтала стать актрисой. Детство Уайлд провела в США, затем ее семья переехала в Дублин, Ирландия, где Оливия посещала школу актерского мастерства.



Оливия снялась в таких фильмах как "Соседка", "Альфа Дог", "Порочные связи", "Туристас". В штатх она стала известной после исполнения роли Алекс Келли в сериале "О.С.". Также ее кандидатуру рассматривали на роль девушки Бонда в "Казино Рояль", но в последний момент роль досталась Еве Грин. В 2005 году Оливия попала в список "100 самых сексуальных девушек" журнала "Maxim" (61 место).


А в списке журнала "FHM" "100 самых сексуальных женщин 2006" она заняла 94 место. Оливия является поклонницей Мэрил Стрип, Сигурни Уивер, Фрэнсис МакДорманд, Кэтрин Кинер, Робин Райт Пенн и Вуди Аллена.
 


В 2003 году Оливия вышла замуж за фотографа и режиссера Тао Располи.
У Уайлд двойное гражданство, американское и ирландское.
Оливия Уайлд - натуральная блондинка. Как-то на призналась, что обычно люди очень удивляются тому, что она блондинка и при этом далеко не глупая.


Елена Яковлева

«Мне кажется, мы с тобой не поубивали друг друга только благодаря нашим собакам», — говорит Валерий Шальных, с улыбкой подначивая свою жену Елену Яковлеву. И тут же интересуется: «А ты как думаешь?» «Пожалуй, так и есть», — в тон мужу отвечает супруга, нежно поглаживая расположившихся вокруг нее трех псов — хаски Дика, лабрадора Ластика и йоркшира Юстаса.



«Валер, за 40 лет жизни с тобой я уже давно привыкла ко всем твоим подначкам и подтруниваниям», — улыбается Елена, удобно устраиваясь на диване. «Почему это за 40?» — несколько театрально недоумевает Валерий, оторвавшись от подкладывания дров в камин. Оказавшись невольными свидетелями этого диалога, корреспонденты «7Д» решили до поры до времени не прерывать его.

Елена: А сколько мы вместе живем?

Валерий: Насколько мне известно, в браке — 24 года.

Елена (смеясь): Это он такую осведомленность проявляет, потому что недавно в паспорт заглянул.

Валерий: Но может, ты и права: у нас ведь как на войне — год за два можно засчитывать, особенно в первое время наших отношений. (Хохочет.) Вот если бы тогда, в самом начале, я тебя убил, то уже вышел бы из тюрьмы.



Елена: Ну и почему же, интересно, ты этого не сделал?

Валерий (нарочито вздыхая): Не знаю. А если говорить начистоту — правда, если бы не собаки, которых мы безумно любим, дело у нас точно дошло бы до смертоубийства. Шучу, конечно, но ведь в каждой шутке есть доля правды. На самом деле псы очень много негатива убирают, у них какая-то невероятная энергетика. Пообщаешься с ними, да еще с тремя такими разными, и сразу на душе спокойно становится, радостно.

Елена: Мы ведь из-за нашей профессии все время на нервах. Во время репетиций нервничаешь, на съемках — тоже, каждый спектакль — стресс. И дома работа не отпускает — все время думаешь о ней, вспоминаешь какие-то огрехи, переживаешь. А собаки не дают возможности погружаться во все это, с ними обо всем забываешь, расслабляешься и просто радуешься жизни.

Валерий: Вот и Серега Гармаш сейчас второго пса взял. Не случайно же, в этом действительно есть какой-то смысл. Собаки дают ощущение домашнего уюта, тепла. Мы с Леной это давно поняли, поэтому в свое время и завели первого — кокера Гришу. Интуитивно почувствовали: надо, чтобы что-то нас дома объединило и вообще обозначило дом. Дело в том, что тогда, в 86-м году, мы оказались в очень напряженной ситуации.

Лена не то чтобы предала, но изменила «Современнику» — ушла оттуда в Ермоловский театр, и мы вынуждены были перебраться из своего, привычного, общежития в новое. Жили совсем неустроенно, как-то цыганисто, быт нас практически никак не связывал, и было очевидно, что для семьи все это не просто нехорошо, но и опасно. Вот мы и решили взять щенка — его же надо кормить, выгуливать три раза в день и все прочие, связанные с ним, дела вместе делать. В общем, взяли, и жизнь стала налаживаться.



— Лена, а почему вы решили изменить своему театру?

— По глупости, по молодости. Просто Валерий Фокин наобещал мне кучу прекрасных ролей, я и купилась на это — рванула к нему. В результате ничего он мне не дал, и два года спустя я оттуда безболезненно ушла. А вот из «Современника» уходила очень болезненно. Галина Борисовна позвала меня к себе домой — на разговор. Вообще-то она постоянно курит, а тут взяла в руку сигарету, в другую — зажигалку и… как стала на меня кричать! «Что ты делаешь! Ничего не соображаешь! Как ты можешь?!» Так и не прикурила, настолько ее захлестнули эмоции. А я сидела перед ней в обморочном состоянии, словно кол проглотила — жутко волновалась. Хорошо хоть перед встречей выпила успокоительное. Чувствовала уже, что наверняка делаю непоправимую ошибку, и все-таки написала заявление об уходе.

— Стыдно было проситься обратно?

— А я не просилась, у меня и мысли такой не было. По одной простой причине: Волчек никого никогда не берет обратно. Поэтому, уходя из Ермоловского, я понимала, что остаюсь без театра. Но вдруг мне позвонил директор «Современника» и пригласил играть «Двое на качелях». Было очевидно, что речь идет о разовой работе, но, конечно, я обрадовалась. Пришла в театр на переговоры, и меня попросили зайти в кабинет к Галине Борисовне. Иду, и от страха сердце буквально выскакивает из груди. Захожу, наталкиваюсь на внимательный взгляд Волчек и… начинаю рыдать. Просто градом слезы полились. Галина Борисовна подошла ко мне и молча обняла. Все стало понятно — простила.

Валерий: Это был единственный случай за всю историю нашего театра. Ни разу больше Волчек ни одного человека не взяла назад, хотя просились разные актрисы и актеры, и не массовочные, а будь здоров какой популярности. А Яковлеву взяла.

— Валера, а когда вы, что называется, положили глаз на Лену?

— Когда принимал ее в театр. Дело в том, что я работаю в «Современнике» уже 32 года — с того момента, как был зачислен туда после окончания Школы-студии МХАТ, в которую, в свою очередь, поступил сразу после десятого класса, приехав в Москву из Свердловска. Так вот, ко времени появления в театре Елены — в 84-м году — я был уже членом худсовета, поскольку являлся секретарем комитета комсомола. Ну вот заметил молодую актрису, принял ее в труппу и… начал к ней внимательно приглядываться.

— Вы были свободны?



— В том-то и дело, что нет. И Лена была замужем, и я женат, причем вторым браком. Первый раз женился как-то несерьезно, что называется, по молодости. А от второго брака у меня дочка, Катюша, которой сейчас уже 24 года, она окончила Университет управления, работает. К счастью, у нас с ней прекрасные отношения, и с Леной они друг друга очень любят… Так уж сложилось, что наш с Леной роман начался тогда, когда Катя только родилась. Поэтому без лишних объяснений понятно, что ситуация для всех, в ней оказавшихся, сложилась непростая, достаточно напряженная. Но мы не посчитали возможным усугублять ее, не стали искусственно затягивать всю историю — это было бы еще хуже. Поскольку и мне, и Лене было совершенно ясно, что жить друг без друга мы не сможем, пришлось принимать радикальное решение. Результатом его стало разрушение двух прежних семей и создание новой.

— Что же вас настолько сильно привлекло в Елене, как вообще начался ваш роман?

— Трудно дать этому какое-то внятное определение. Кто может объяснить, как оно происходит, что случается с человеком? Вроде ничто такой стремительности не предвещало. Да, Лена мне сразу понравилась, но не более того. Я совершенно не планировал менять что-то в своей жизни. Но, видимо, подспудно внутри что-то копилось… Почти целый сезон мы вместе с ней просто работали — играли спектакли, репетировали, а после службы расходились по домам — каждый в свою семью. И такой расклад мог бы сохраняться еще долго. Я не имею в виду, что у нас вообще ничего не сложилось бы, но скорее всего произошло бы это гораздо позже.

Однако судьба распорядилась иначе — мы вместе поехали на гастроли. В Иркутск. Где все и закрутилось. Там обстановка благоприятствовала — гастроли длинные, на месяц, жили все в одной гостинице, времени для общения полно, вот и начали мы с Леной общаться чаще, чем в Москве, дольше, плотнее. Что такое между нами произошло, какая там искра пробежала, мы как-то особо не анализировали и словами выражать не пытались. Но к моменту возвращения из этой поездки для нас уже было очевидно, что нам обоим надо разводиться. Решение пришло абсолютно естественно, хотя оно и было не самым легким.

Через неделю после иркутских гастролей я полетел в Харьков знакомиться с родителями Лены. Причем без нее — один, потому что она боялась. Я понимал, что ситуация непростая, и не хотел осложнений с ее родными. Все-таки Ленин отец — полковник, устои в семье супертрадиционные, а тут такие выкрутасы: замужняя дочка сошлась с женатым мужиком. Вот я и приехал как-то объясниться, наладить отношения. Понятно, что родители были неимоверно удивлены моему приезду, но после разговора поняли нашу историю правильно, почувствовали, что
у меня с их дочерью все серьезно. И в результате отнеслись ко мне если и без восторгов, то, во всяком случае, вполне нормально.

— А в театре вы скрывали ваши отношения?

Елена: А это невозможно было скрыть. У нас театр небольшой, поэтому все всегда на виду и любая новость распространяется мгновенно. Да и смысла скрываться не было, Валера же сказал — мы сразу решили жить вместе. Конечно, надо было решать — где. С предыдущим мужем я жила на съемной квартире. Он окончил ГИТИС, но работу в Москве не нашел и после нашего развода уехал к себе домой. А мне дали комнату в театральном общежитии, куда и переселился Валера.

— Тогда дело и подошло к свадьбе?

Валерий: Да какая там свадьба! При коммунистах ведь как было? Мужчине и женщине, официально незарегистрированным в загсе, селиться вместе в гостиничном номере запрещалось. При том, что совместное проживание посторонних однополых людей, наоборот, поощрялось. То есть дяде с дядей или тете с тетей дозволяли жить вместе, причем большею частью в принудительном порядке, а вот дяде с тетей, даже при их обоюдном согласии, — нет. Вот в 1985 году, перед поездкой на гастроли в Ригу, нам и пришлось по-быстрому оформить отношения, чтобы иметь законное право жить в одном номере. Прямо во время репетиции «Дней Турбиных», в перерыве, мы сбегали в Грибоедовский дворец бракосочетания — он же рядом с «Современником», расписались и вернулись обратно репетировать. А свидетелем взяли с собой Игоря Квашу — режиссера спектакля.



— До этого у вас не стоял вопрос о том, чтобы все-таки поставить штампы в паспортах?

Валерий: Нет, мы абсолютно не заморачивались такими проблемами. Ни разу даже не подумали об этом. Как-то жили себе вместе в общежитии, и все было нормально, все нас вроде устраивало, кроме быта, конечно. Там было 10 комнат, и в каждой кто-то жил. Нашим ближайшим соседом и другом оказался Сережа Гармаш со своей женой Инной Тимофеевой. Веселая компания получилась. Все молодые, бесшабашные, заводные. Естественно, какие-то вечеринки загульные периодически устраивались.

Елена: Поскольку общежитие расположено через дом от «Современника», к нам постоянно приходили гости. Сейчас там, разумеется, уже другие люди живут, но когда в театре отмечаются какие-то дни рождения, после банкетов догуливать все всегда идут в общагу. То есть ничего не изменилось. Но на самом деле загуливали мы не очень часто, больше работали. В те времена играли по 25—28 спектаклей в месяц, а в каникулы еще добавлялись по две утренних сказки. Помню, с утра в туалет, в ванную и к плите очередь выстраивалась из жильцов всех десяти комнат.

Бедные все были как церковные крысы, зарплаты-то нищенские — 80—100 рублей. Хорошо еще, что Валера тогда периодически снимался в кино, и это было каким-то подспорьем для нашей жизни. Но, знаете, несмотря на материальную и бытовую неустроенность, все равно всем хотелось домашнего уюта. Ремонт конечно же всегда делали сами, все вместе. Помню, как Гармаш однажды белил, белил потолок на кухне, потом сошел со стремянки, оглядел внимательно свою работу, сказал: «Ну все, хуже уже не будет!» — развернулся и ушел. А я один раз, когда все были на спектакле, добыла где-то краску и раскрасила весь коридор в ромашки. Еще, помнится, Валерка с утра до ночи пилил какие-то книжные полочки, я их морила, он шкурил, и потом у нас вся комната была ими увешана.

— Когда забрезжили первые признаки материального благополучия?

Елена: Первые более-менее серьезные деньги появились после «Интердевочки». Премию за этот фильм дали очень приличную — на нее можно было хоть машину купить, хоть квартиру, хоть дачу. Но проблема состояла в том, что квартиру в те времена купить было невозможно — их просто не продавали, а в кооперативе мы не состояли. За «Жигулями» нужно было стоять в очереди несколько лет. Оставался вариант покупки дачи. Но мы рассудили так: «А зачем нам дача, если у нас нет ни машины, ни квартиры?»

И решили отложить деньги, покопить до лучших времен — вдруг какой-нибудь вариант выгорит? Это был 89-й год. Вскоре произошла денежная реформа и все наши сбережения испарились. (С улыбкой.) Нормально. Зато театр дал мне комнату в коммуналке, а значит, у нас появилось первое собственное жилье. Потом уже, как раз перед рождением Дениса, Валере выделили однокомнатную кооперативную квартиру в Коньково, и мы быстренько обменяли наши апартаменты на старенькую двухкомнатную квартиру в Сокольниках.

Валерий: Любопытно было, когда в ту нашу коммуналку-развалюху пришла журналистка из «Пари-матч». Лена тогда уже получила за «Интердевочку» приз на кинофоруме в Токио, побывала с картиной на фестивале в Канне, и журнал с мировым именем решил опубликовать статью о жизни российской звезды.



Елена: Это была катастрофа. Корреспондентка приехала официально, как у них положено, с гонораром за интервью, причем очень солидным. И никак не могла взять в толк, почему я, приведя ее в какую-то хибару с кривым потолком, обшарпанными стенами и ржавыми батареями, издеваюсь над ней. Все ждала окончания розыгрыша и приглашения в мои дворцовые хоромы. Когда же, наконец, до нее дошло, что ЭТО и есть мое настоящее место жительства, у нее глаза округлились до размера тарелок. Очень смешно было.

Валерий: Эти ситуации сейчас кажутся смешными, но тогда было не до смеха. Вот, скажем, Лена поехала в Канн — ее картина была представлена не в конкурсе, а на кинорынке, и у нее там по плану должно было состояться бесконечное множество разных встреч. Едва она переступила порог отеля, к ней сразу же пришла какая-то начальница от кино и потребовала: «Открывай чемодан!» Лена, естественно, не посмев ослушаться, открыла. Та, цепким взглядом окинула уложенные там наряды, тоном, не терпящим возражений, заявила: «Дерьмо! Из всего этого ты только в двух платьях можешь появиться на людях». Но вы же понимаете, что актрисе на официальных мероприятиях неприлично появляться дважды в одном и том же.

Елена: Это при том, что в Канн меня собирали Галина Борисовна Волчек и Вячеслав Зайцев, к которому она меня перед поездкой направила. И он, подбирая мне одежду, наставлял: «Этот костюмчик наденешь на просмотр, этот — на коктейль, этот — для официального приема…» А Галина Борисовна дала мне с собой множество своих бриллиантовых украшений. Я их аккуратно в пакетик сложила, но так ни разу его и не распаковала. А как могла? Запрет же был наложен. Госкино категорически запретило мне надевать то, что я привезла с собой.

И поселили меня чудовищно — в какой-то низкопробной гостинице наподобие общежития. А во всех газетах было написано, что русская звезда скрывается где-то на загородной вилле и давать интервью будет только в определенный день в самом фешенебельном отеле города. Так все и было: весь день, с утра до вечера, я просидела с чашечкой кофе в фойе этого «Карлтона» и с деланой улыбкой раздавала интервью всем изданиям мира. (Усмехнувшись.) Забавно, но когда прошлой осенью «Современник» приезжал в Канн с гастролями, мы с Валерой жили как раз в этом отеле… В общем, воспоминания о той, первой, каннской поездке остались самые неприглядные.

Ведь, помимо всего прочего, у меня совсем не было денег. Так называемых командировочных мне с собой дали сущий мизер. А те 25 или 30 долларов, которые я чуть ли не в трусах контрабандно привезла с собой, мне пришлось заплатить знаете за что? За перевес багажа. Дело в том, что, отправляясь на кинорынок, чиновники забыли отправить рекламную продукцию на пять картин и перед отлетом вручили ее мне — вот я и перлась из Парижа в этот Канн с пятью тяжеленными коробками. Кстати, те деньги мне никто так и не отдал. В общем, ужас это был, а не поездка. Столько позора, столько унижения, мне там так плохо было… Валерий: Когда я увидел Лену в Шереметьево, где встречал ее, был потрясен — она шла мне навстречу и рыдала.

— Воспоминания о поездке в Японию на Международный токийский кинофестиваль были такими же плачевными?

Елена: Нет, там были другие ощущения. Мы же призы получили — и Петр Ефимович Тодоровский, и я. Представляете, что я испытывала, когда узнала, что за лучшую мужскую главную роль награда была присуждена самому Марлону Брандо (!), а за лучшую женскую — мне. А вручал Ив Монтан. Я стояла рядом с ним и думала только об одном: «Боже мой, этот мужчина знал Эдит Пиаф, Мэрилин Монро, и его самого знает весь мир!» Абсолютно была счастлива. А ведь как все получилось? Я должна была улететь на день раньше закрытия — никаких же призов не предполагалось. И вдруг накануне отлета ко мне в номер врывается толпа японцев — организаторов фестиваля, начинают убеждать, что улетать мне никак нельзя, намеки какие-то загадочные делают, улыбаются.

Я им объясняю, что не могу перенести свой вылет на сутки, поскольку на следующий день аэрофлотовских рейсов нет, а позже лететь тоже не могу, так как должна играть спектакль. Вникнув в мою ситуацию, японские товарищи покупают мне билет на токийскую авиалинию: Токио — Москва — Лондон. И вот я в обнимку с призом — японским кувшином — лечу в бизнес-классе. Просторно, мягкие кожаные кресла. Пледы, тапочки, телевизор. Еда по меню три раза за полет. То есть то, что сейчас стало для нас вполне обычным, но тогда это вызывало сплошные восторги… А какое потрясение я испытала во время моей первой поездки за границу — в Швецию! Оказавшись там во время съемок той же «Интердевочки», я практически сошла с ума.

Ведь там для меня, советской девушки, родившейся в украинском городе Новоград-Волынский, все было невероятно. Например, впервые в жизни я увидела большой парфюмерный магазин с безумным количеством духов. И их еще можно было бесплатно пробовать! По несколько раз на дню, в перерывах между съемками, мы с девчонками забегали в этот рай и обрызгивали всю свою одежду немыслимыми ароматами. Купить ничего не могли — денег-то было в обрез. У меня их хватило только на то, чтобы воплотить свою мечту — приобрести голубые джинсы, белые кроссовки и маечку с иностранной надписью.

Так вот в результате этих дармовых проб я надушилась до такой степени, что ночью у меня произошло токсическое отравление — из шкафа с моими вещами ведь просто разило духами. Проснулась оттого, что нечем стало дышать и мне было по-настоящему плохо… А еще немыслимое впечатление на всех нас произвела сексуальная свобода шведов. Мы заходили во всякие секс-шопы и как идиотки рассматривали там всевозможные затейливые штучки — у нас же тогда вообще ничего такого не было. А однажды ко мне зашел художник картины Валентин Александрович Коновалов, он всегда с Петром Ефимовичем работал, и задал вопрос: «Лена, ты в курсе, что художники и артисты должны знать о жизни все?»

Я говорю: «Ну, в общем-то, да». — «Тогда давай-ка сходим с тобой за угол — посмотрим, как это происходит у них». А за углом был порнокинотеатр. И мы, скрываясь от сопровождающего, как обычно, группу человека из компетентных органов, пошли смотреть их порнуху. (Смеясь.) Не уследил он за нашим развратом. Очень хорошо помню, с каким неподдельным интересом на нас посмотрел кассир, когда увидел меня — девчонку с квадратными глазами и Валю — мужчину старенького, седенького, с бородкой, годящегося мне в дедушки, покупающего для нас два билета в кабинку.

— Валера, а как вы отнеслись к ситуации, когда после выхода на экраны «Интердевочки» ваша жена вдруг, в одночасье, стала суперизвестной, сверхпопулярной?



— Мое отношение было сложным. Зная, что Лена — очень большая актриса, естественно, я всегда хотел, чтобы она получила признание. И когда это произошло, искренне радовался за нее. Это с одной стороны. Но с другой — сам я к тому времени уже не снимался: невероятно много работал в театре и вынужден был отказываться от всех кинопредложений. В итоге доотказывался до того, что в кино меня просто забыли. В буквальном смысле. А у Лены, наоборот, дело пошло в гору. И, конечно, поначалу меня внутри дергало, эмоции бурлили. Думал: «Вот если бы я продолжал сниматься, тоже, может быть, что-то получилось бы...» Но это длилось недолго. Я сумел перебороть себя, переболел этим.

Помогло еще то, что в театре у меня всегда было очень много работы. Вот если бы не был так востребован сценой, тогда, может, все было бы сложнее. Поймите правильно, то, о чем я говорю, это конечно же была не зависть, а… Как бы точнее сказать — ощущение творческой ревности, что ли. Но все это давно в прошлом, сейчас я в этом смысле совершенно спокоен. Более того, уверен: если бы мы с Леной оба снимались, не получилось бы у нас нормальной семейной жизни.

Поэтому теперь, когда меня иногда — в основном друзья, по-приятельски — приглашают в какую-нибудь картину, я сразу оговариваю условие: работать буду не больше трех-четырех дней. Потому что не могу оставить без присмотра ни сына, ни трех наших собак, да и вообще все хозяйство. А Лена, слава Богу, снимается много — с одной только «Каменской» в течение полугода мотается в Минск. Зато при этом она может вообще не беспокоиться о доме, потому что знает — тут все сделаю я.

— Рождение сына как-то изменило ваши отношения?

Валерий: Мы, как говорится, начали смотреть не друг на друга, а в одном направлении, и сразу же все стало попроще.

Елена: Ругаться по пустякам поменьше стали, потому что появились серьезные проблемы. Денис ведь родился в 92-м году, когда самая неразбериха была. Непонятно, что вокруг происходит, в магазинах пусто, достать ничего невозможно, деньги ежесекундно меняются, кормить ребенка нечем. Все тащили из-за границы. Всех знакомых, кто выезжал, умоляли привезти хоть что-нибудь детское, и в первую очередь памперсы. Берегли их как драгоценность, надевали только во время гуляния или визита к врачу, а как только возвращались домой, быстренько снимали — а вдруг сухой и можно будет использовать еще раз? Ужас!

— Страшно было рожать?

— Когда я родила, врач сказала: «Как же время поменялось! Раньше женщина, родив ребенка, что спрашивала? «Мальчик, девочка?» А теперь: «Здоровый, нормальный? Пальчики на ручках, на ножках все на месте?» Конечно, я волновалась, тем более что в те времена никого из близких в роддом не пускали, то есть реальной поддержки никакой не было. Валере так и не разрешили прийти ко мне. А вот Антон Табаков каким-то образом прорвался. И принес кучу всего, что мне было нельзя: шоколад, апельсины, кофе...

Валерий: Зато я очень хорошо отмечал рождение Дениса. Как узнал в три часа ночи о том, что Лена родила, обежал всех соседей с радостной новостью и… загулял на всю неделю. Правда, заезжать в роддом все-таки не забывал.

— Встречали жену торжественно?

Елена: Нет, не любим мы пафоса. Мы скромненько сели в нашу «копеечку» и приехали домой. Положила я ребенка на кровать, а распеленать боюсь — понимаю, что обратно не сумею его так же хорошо упаковать. Но когда закряхтел, развернуть все-таки пришлось. Посмотрела я на него в ужасе, не зная, что делать с этими крохотными ручками-ножками, прикрыла пеленочками, и… (смеясь) не спал он у меня, бедный, до той поры, пока не приехала сначала Шура — мама Валеры, а потом уже и моя мама.

Валерий: Слава Богу, у нас никогда не было никаких нянечек. Моя матушка, которую мы перевезли сюда из Свердловска, где она всю жизнь проработала на заводе, всегда помогала нам с Денисом, и Валерия Павловна, когда было нужно, приезжала на помощь из Харькова.

— У вас есть разногласия по вопросам воспитания сына?

Елена: Как таковых разногласий нет, просто отец — более жесткий, а я добрее.

Валерий: Поэтому так и получилось: Денис меня иногда еще слушается, а маменьку уже никогда.

Елена: Просто сейчас у него сложный период — 16 лет. В этом возрасте ведь как? Мама и папа в жизни уже ничего не понимают, все делают неправильно, не тем интересуются, не те книги читают, не те фильмы смотрят. Но меня это не раздражает, я пытаюсь понять сына. Радуюсь каждому его возрасту и каждый раз по-новому влюбляюсь в него. Хотя, конечно, есть ощущение невозвратности чего-то, вроде как взрослый стал парень, на руках уже не подержишь.

— С профессией сын определился?

Валерий: Насмотревшись на родителей и сам однажды снявшись в кино, по поводу актерства он категорически сказал: «Упаси Бог, никогда в жизни!» И выбрал режиссуру. Сейчас оканчивает 11-й класс, но уже поступил на режиссерский факультет в институт телевидения и радио. Ну что ж, пусть пробует, это его решение, мы не были толкачами.

— Вы вместе почти три десятка лет. У вас как: мирная жизнь или взрывоопасная?

Елена: Раньше лаялись как собаки.

Валерий: Да мы и сейчас частенько ругаемся. Не так чтобы серьезно, но все-таки спорим, конфликтуем…

Елена: У Валеры взрывной характер, однако он быстро гаснет — как спичка сгорит, и все. А я могу всерьез надуться, долго буду носить в себе обиду.

Валерий: Самое глупое, что все размолвки происходят из-за какой-то ерунды. То взгляд не понравится, то подтекст какой-то померещится в обычной фразе, то интонация заденет. В общем, если потом попытаться восстановить ход событий, становится понятно, что все это — клиника.

— А что же помогает вам так долго быть вместе?

Валерий: Наверное, если бы не было основы, вряд ли мы продержались бы столько лет. А под основой я подразумеваю любовь, как бы громко это слово ни звучало. (С улыбкой.) Не знаю, правда, может, Лена меня уже и не любит, но я до сих пор ее люблю, поэтому вот и терплю.

Елена (смеется): Ой, не знаю, возможно, и я тоже Валеру еще люблю... А если говорить серьезно, мне кажется, что слово «любовь» звучит как-то слишком возвышенно, пафосно. Тем более когда за плечами такой большой стаж совместной жизни. Подобные определения больше хороши для начального, романтического, конфетно-цветочного периода, а с годами отношения перерастают во что-то качественно иное.

Каждый ведь знает другого как облупленного, и тут уже, помимо любви, получается большой, запутанный клубок самых разнообразных чувств, замешанных и на быте, и на ребенке, и на общих привычках, и на невозможности существовать порознь... У нас с Валерой все это до такой степени переплелось, что я уже и не смогу определить словами все те чувства, которые к нему испытываю.

— А испытание ревностью проходили или вы живете на полном доверии?

Елена: Я Валеру на ревность не провоцирую, не культивирую в нем это чувство. А у меня вообще никакой ревности нет и никогда не было.

Валерий: Это потому, что я играю только в нашем театре и всех моих партнерш ты прекрасно знаешь. А я Лену, естественно, ревную — она ведь постоянно находится на съемочных площадках и, слава Богу, снимается с хорошими артистами. И хотя, честно говоря, серьезных оснований ревновать жену у меня нет, это чувство во мне все-таки присутствует. Но моя ревность адекватная, а не чрезмерная, как это иногда бывает. (Со смехом.) Я сеансы самовнушения устраиваю: «Да кому она такая, кроме меня, нужна-то? — повторяю себе как мантру. — Никому, только мне...»

Елена (улыбаясь): Ах ты, бедный, несчастный…

Валерий: Вообще-то бедная в нашей семье Лена, ей нелегко с нами — все-таки она одна, а нас, мужиков, — пятеро: Дик, Ластик, Юстас, Денис и я. Представляете, какой коллектив?! И все мы неразрывны, и все, как один, обожаем Лену.

Елена: Ну и куда я от них, таких моих обожателей, могу деться?

Автор: Татьяна Зайцева
Источник: http://7dn.ru/article/7days/362634