borisliebkind (borisliebkind) wrote,
borisliebkind
borisliebkind

Categories:

Поколение 20-х: Лилианна Лунгина-Маркович

«Подстрочник»: Лилиана Лунгина (1920–1998) вспоминает свою жизнь. Лунгина входила в элиту советских переводчиков. Одного «Карлсона» было бы нам довольно. Расхватан на цитаты. Привела Астрид Линдгрен в каждый дом. А ведь еще переводила Белля, Ибсена, Стриндберга, Виана...

Рассказ обаятельной пожилой дамы, обращенный не столько к залу, сколько персонально к каждому зрителю, иллюзия пребывания в гостях, живого общения. Олег Дорман — смиреннейший из кинособеседников: не виден и не слышен. Лунгина говорит не с ним — со мной, улыбается не ему — мне; сейчас чаем угостит: вам с каким вареньем?

Визуальный ряд: старые открытки, фотографии семейного альбома, документы семейного архива — это раз; прогулки по тем самым местам, но только уже в ином, нашем, времени — это два. Время и место. С разницей во времени. Но главное, конечно, рассказ. Говорит, говорит — ничуть не надоедает: как, неужели все уже? Вокруг нее вращаются миры, страны, эпохи, люди. В сущности, каждый человек — центр мироздания. В случае Лунгиной — внятно.


Девочка-европеянка. Самые нежные, формирующие личность годы — в Германии и во Франции; с промежуточным заездом в Палестину — тогда подмандатную. Возвращение в СССР. Год 1934-й. Психологический шок. Прилетела с иной планеты. Все другое — от быта до устроения голов. На Красной площади сжигают чучело Чемберлена. Народ пляшет вокруг. Дикари. Страстное желание быть, как все, и — невозможно! В СССР встречались европейские люди, не она одна, кому как повезло, кого как жизнь повернула, но мало, мало: не тот состав воздуха.

Лунгина — европейская женщина, совсем не еврейская, разве что в обертонах. Такая русская, еврейского происхождения, европеянка. Европейская — еврейская — вообще говоря, одно другому не мешает. Но это, вообще говоря. В частности — пример совершенной ассимиляции на протяжении всего двух поколений. Прадедушка, вот он, на фото, в ермолке. Дедушка возглавлял отряд еврейской самообороны. Бабушка и дедушка перебрались после революции в Тель-Авив. Мама во время первой мировой организовала еврейский детский сад. На каком языке говорили, было ли в программе что еврейское — Лунгина либо запамятовала, либо не считала заслуживающим интереса. В рассказе о родителях поразительно мало еврейских реалий. Ну, упоминается черта оседлости, ну процентная норма — так, мимоходом. Если что и забыл, то уж совсем мелочи. Папа полиморфируется из Зямы в Зиновия — общий алгоритм. Жизнь мыслится не как продолжение родительской — как начатая заново. В случае с измененным именем отца — возможно, не только замешанный на конформизме прагматизм, но и знак смены жизненной парадигмы. Зяма становится коммунистом Зиновием, как Савл Павлом — в прекрасном новом мире, где не будет уже ни иудея, ни эллина. Семейная революция, встроенная в социальную. Никакого еврейского сантимента.

После отъезда отца из Берлина в Москву и невозможности возвращения — будучи заранее предупрежден в Берлине таинственным доброжелателем, отец, честный коммунист, работник торгпредства, счел здравый совет провокацией — Лилиана с мамой отправляются в Палестину. Девочке десять лет. Рассказ Лилианы наполнен деталями, сохраненными во впечатлительной памяти: с корабля бросают пассажиров и багаж, арабы на фелюгах подхватывают, доставляют на берег (о чем, впрочем, вспоминает едва ли не каждый приплывший в Яффу), запах цветущего апельсина на бабушкином огороде, дедушка — изобретатель опреснителя морской воды, эвкалипты, пляж, конкурс песчаных скульптур, где Лилиана ощутила себя впервые творцом.

Палестина — место, где живет бабушка. Не более. Никакого исторического, национального, культурного контекста. Как если бы это была, ну, как если бы это была, скажем, Малаховка — только с арабом, эвкалиптом и пароходом. Каникулы на экзотических задворках. Сердцем не зацепилась.

Девочка, правда, была сосредоточена тогда на иных материях: переживаемая разлука с любимой берлинской подругой, обменивалась длинными письмами, романтическая европейская традиция эпистолярной дружбы (в век Интернета, кажется, совершенно уже утраченная), ненависть к маминому приятелю, славному, судя по всему, человеку, тщетно пытавшемуся завоевать расположение упорной в своем чувстве Лилианы. Под этим знаком вся Палестина и прошла. Прощалась без всякого сожаления.

Вот еще что интересно. Иерусалим — все-таки один из центральных городов человечества, многие, и не без оснований, считают, что даже и центральный. Со всех концов земли едут и раньше ехали, транспортное несовершенство не останавливало, евреи и неевреи, со священным трепетом, если не религиозным, то культурным. А и без трепета — хоть с любопытством. А тут ведь он рядом совсем, рукой подать, автобусы, правда, не ходили, но и без автобусов народ как-то добирался, было бы желание. Не то что не хотели, но не сложилось, — вообще не упомянут. Если я забуду тебя, Иерусалим! — совершенно нерелевантно.

Один из героев Набокова, ловец бабочек, путешествующий в двух шагах от Лхасы, презрев культурный императив, даже не взглянул в сторону вонючего города: демонстративный жест, снобистское дистанцирование, невозможные без присутствия Лхасы в сознании, без понимания ее значимости.

В сознании Лилианы Иерусалима просто не существует. Духовное поле матери: еврейский Иерусалим уже утрачен — европейский еще не обретен. Естественно, я не знаю, что было «на самом деле», говорю о том, как это «дело» представлено на экране: для меня как для зрителя мать и девочка — персонажи фильма, как если бы они были рождены фантазией Дормана.

Потом был Марсель. Девочка выучивает на корабле пять французских слов. Лунгина с видимым удовольствием их произносит, со вкусом произносит, сладость детства на языке и нёбе: о, память сердца! Учила ли слова на иврите по пути в Палестину? Пустой вопрос: французское — ценность, еврейское — нет.

Завершающий палестинский аккорд. Отплытие в субботу. Боящаяся социального контроля бабушка, не решается проводить. В 30-м году в Тель-Авиве действительно существовали субботние ограничения на уровне городского устава. Насколько они соблюдались населением, главным образом нерелигиозным, — другой вопрос. Да и кто знает бабушкины мотивы: что значит боялась соседей? Вообще о бабушке ничего не знаем. Может, сама была соблюдающей? Хотя бы отчасти? А если даже и нет — что, ее переживания не заслуживают сочувствия? Но как отложилось в памяти — так отложилось. А пожалеть старую женщину, уехать не в субботу? А если невозможно, сказать какие-то слова утешения. Не оставлять с рвущимся сердцем. Ведь, как понимаю, больше не свиделись? Конечно, кто мог знать. И все равно.

Смелая в своих выводах девочка говорит в сердце своем: никогда, никогда, никогда не будет она жить там, где не сможет делать, что хочет. Извлекла большой урок из прощания с бабушкой. В рассказе Лунгиной есть два уровня: воспоминание о давнем времени и позднейшая рефлексия. Вот она говорит о тель-авивских деревьях, какими они были тогда, и тут же – о своей поездке в Израиль, случившейся шестью десятками лет позже: как они выросли!

О бабушке вспоминает Лунгина — сама уже бабушка, должна бы увидеть расставание другими глазами. Не видит. У ребенка ограничен опыт понимания и сочувствия. А у пожилой женщины с культурной тонкостью, тонкостью чувств? Непонятно.

Всегда делать, что хочешь, — идеал, осуществимый для одного только Карлсона. Десятилетняя девочка не понимает, о чем говорит. Да ведь это прожившая жизнь Лунгина. Вспоминает — не комментирует.

Никогда не говори «никогда»: почти всю жизнь Лунгина прожила там, где не могла делать, что хочет, — о неосмотрительность аннибаловых клятв, данных хотя бы и в сердце! СССР нельзя было покинуть не то, что с легкостью, как Палестину, а вообще нельзя было. Никак.

Я не имел чести знать Лунгину, не знаю, что там будет дальше в ее жизни и соответственно в фильме. Кое-что, однако, известно. Не только Карл­сон (определенно не еврей, никакой внутренней рефлексии). Внешняя историческая канва известна. Будет война, катастрофа европейского еврейства, создание Государства Израиль, кампания против космополитов, дело врачей, национальные ограничения, в том числе и профессиональные, воодушевившая евреев в СССР Шестидневная война, государственный антисемитизм, еврейское национальное движение, отказники, массовая алия после крушения СССР (для кого алия, для кого эмиграция, боюсь, для большинства эмиграция). Что вышьет по этой канве Лунгина? Вышивали ведь разное. Очень разное. Что станет с девочкой, у которой еврейское сознание отсутствует начисто? Как скажется на ее внутреннем становлении опыт жизни, сплавленный с трагическими событиями истории? Впереди одиннадцать серий: посмотрим.

Автор: Михаил Горелик
В сокращенном варианте впервые опубликовано в журнале «Лехаим» № 5 (205), 2009 год.

«ЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО», №16 (434), 2009 г.

http://www.e-slovo.ru
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments